Автор текста песни «Священная война»

«Вставай, страна огромная», автор Александр Боде, 1916 год.

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С германской силой тёмною,
С тевтонскою ордой.

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна,
Идёт война народная,
Священная война!

Как два различных полюса,
Во всём различны мы.
За свет, за мир мы боремся,
Они — за «Царство тьмы».

Дадим отпор душителям
Всех пламенных идей,
Насильникам, грабителям,
Мучителям людей.

Не смеют крылья чёрные
Над родиной летать,
Поля её просторные
Не смеет враг топтать!

Гнилой тевтонской нечисти
Загоним пулю в лоб,
Отрепью человечества
Сколотим крепкий гроб.

Пойдём ломить всей силою,
Всем сердцем, всей душой
За землю нашу милую,
За русский край родной.

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С германской силой тёмною,
С тевтонскою ордой!

Александр Адольфович Боде (Александр Генрих де Боде; 22.03.1865 — 1939). Учитель словесности из Рыбинска. Известен тем, что, по мнению А. В. Мальгина, во время Великой войны сочинил текст песни «Священная война». Официально автором слов этой песни считается Лебедев-Кумач. Родился в семействе Боде 22 марта 1865 года в посаде Клинцы Черниговской губернии (ныне город, Брянская область). В 1885 году окончил Московскую гимназию; в 1891 году историко-филологический факультет Московского университета. Преподавал древние языки в Лифляндии (Аренсбург, ныне Курессааре) и в Серпуховской гимназии (до 1906 года). Женился на дочери коллежского советника Надежде Ивановне Жихаревой. В 1906 году был переведён учителем русской словесности в Рыбинск. Работал преподавателем русского языка и литературы, латинского и греческого языков в Рыбинской мужской и женской гимназиях. Последние годы жизни Александр Боде провёл в семье дочери, Зинаиды Александровны Колесниковой, в подмосковном дачном посёлке Кратово. Умер Александр Адольфович Боде в январе 1939 года, похоронен на Быковском кладбище (в черте города Жуковский). Кроме текста «Священной войны», в воспоминаниях дочери Боде приведён ещё один стихотворный текст, автором которого, по её утверждению, является её отец. Это «Ода», написанная, согласно её воспоминаниям, так же как и «Священная война», в 1916 году. В «Оде» есть строки, перекликающиеся со строфой «Священной войны»:

«Уже тевтонская волна
На месте кружится и стынет.
Настанет время и она
В бессильной ярости отхлынет».

» Хотел я сегодня, воспользовавшись датой (годовщина начала войны), выложить здесь свою статью «Самый советский из поэтов» — где впервые сообщалось, что песня «Священная война» была написана вовсе не Лебедевым-Кумачом в день начала войны, а преподавателем из Рыбинска Александром Адольфовичем Боде, причем в годы первой мировой войны. Работая в начале 80-х годов в «Литературной газете», я получил письмо от дочери Боде из подмосковного Кратово, съездил туда, поговорил, посмотрел документы. Зам.главного редактора «Литгазеты» Е.А.Кривицкий, выслушав меня, пришел в ужас. Дело было отложено в долгий ящик. Началась перестройка. Я ушел из «Литгазеты», ушел к В.А.Сырокомскому в «Неделю». Я предложил ему эту тему, но даже храбрый Сырокомский испугался ее. Тогда я перешел площадь и пришел к Егору Яковлеву в «Московские новости». К тому времени, кстати сказать, моя статья разрослась — в ней уже говорилось и о других случаях плагиата, в которых был замечен «самый советский из поэтов». Яковлев взял статью, куда-то ее возил (думаю, своему однофамильцу в ЦК), но так и не напечатал. Аналогично — В.А.Коротич, к которому меня отправил Р.И.Рождественский, заинтересовавшийся этой темой. Тогда я плюнул, и отослал ее на радиостанцию «Свобода», где она и прозвучала в 1989 году. Одновременно я ее напечатал в нью-йоркской газете «Новое русское слово» с продолжением в номерах за 8 и 9 сентября 1989 года. 1 августа 1990 года в стране была отменена предварительная цензура (Главлит). Уже через неделю вышел первый номер еженедельника «Столица», главным редактором которого я стал. В 6-м номере «Столицы» за 1991 год я напечатал, наконец, свою статью. Она, естественно, имела большой резонанс. В течение полутора десятилетий я наблюдаю, как ее пересказывают десятки авторов (часто безо всякой ссылки на меня). Разумеется, на меня ополчились толпы советских патриотов, не говоря о потомках Лебедева-Кумача. Дискуссия продолжалась все это время. Обе стороны приводили все новые и новые аргументы. В последние дни почему-то этот спор возобновился (очевидно, в связи с очередным юбилеем Лебедева-Кумача). Это и меня заставило снова углубиться в эту проблематику. А вчера, копаясь в своем архиве в надежде найти исходные материалы, по которым я писал статью, я наткнулся на бесценную вещь — кассету с записью той своей первой беседы с дочерью А.А.Боде — Зинаидой Александровной Колесниковой. В момент разговора ей было 88 лет и она уже многих деталей не помнила, но выяснилось,что и я тогда не обратил внимания на многие важные вещи, прозвучавшие в разговоре. Короче, из-за обилия новых материалов, нахлынувших со всех сторон (часть я поместил здесь в последние дни), придется, видимо писать статью заново. Да и another_kashin, обещавший мне отсканировать и прислать статью из «Столицы», пока своего обещания не выполнил. Но зато я сделаю ее теперь более аргументированной, так сказать, железобетонной. Нельзя же пройти мимо, например, свидетельства Юрия Олеши: «Позавчера в Клубе писателей Фадеев разгромил Лебедева-Кумача. Сенсационное настроение в зале. Фадеев приводил строчки, говорящие о плагиате… В публике крики: позор!» (Ю.Олеша. Книга прощания. М., «Вагриус», 1999, стр.156). И в любом случае вывод будет тот же: Сталинский лизоблюд Лебедев-Кумач не писал некоторых песен, под которыми стоит его имя. В том числе не является он и автором великой песни «Священная война».

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org

День памяти и скорби

22 июня 1941 г. в 4 ч. утра без объявления войны после артиллерийской и авиационной подготовки главные силы Вермахта и войска германских союзников (около 190 дивизий) внезапно начали мощное наступление по всей западной границе СССР от Чёрного до Балтийского моря.

Бомбардировке подверглись Киев, Рига, Каунас, Виндава, Либава, Шауляй, Вильнюс, Минск, Гродно, Брест, Барановичи, Бобруйск, Житомир, Севастополь и многие другие города, железнодорожные узлы, аэродромы, военно-морские базы СССР. Осуществлялся артиллерийский обстрел пограничных укреплений и районов дислокации советских войск вблизи границы. В 5-6 ч. утра немецко-фашистские войска перешли государственную границу СССР и повели наступление вглубь советской территории. Только через полтора часа после начала наступления посол Германии в Советском Союзе граф Вернер фон Шуленбург сделал заявление об объявлении войны СССР.

В 12 ч. дня все радиостанции Советского Союза передали правительственное сообщение о нападении на нашу страну фашистской Германии.

Первым к народу обратился митрополит Сергий (Старогородский).

«Православная наша Церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла, и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг. Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: «Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины.» — говорилось, в частности, в его послании.

Мало кто знает, что с этим воззванием он обратился сразу же после утренней службы 22 июня. Более того, он собственноручно написал и собственноручно же отпечатал это обращение, которое потом зачитал перед прихожанами с амвона после Литургии.

В более позднем заявлении Молотова указывалось, что нападение фашистской Германии на СССР — беспримерное в истории цивилизованных народов вероломство.

Вслед за правительственным сообщением был передан Указ Президиума Верховного Совета СССР о мобилизации военнообязанных граждан 1905-1918 гг. рождения.

В приграничных сражениях и в начальный период войны (до середины июля) Красная Армия потеряла убитыми и ранеными 850 тыс. человек; было уничтожено 9,5 тыс. орудий, свыше 6 тыс. танков, около 3,5 тыс. самолетов; в плен попало около 1 млн. человек. Немецкая армия оккупировала значительную часть страны, продвинулась вглубь до 300-600 км, потеряв при этом 100 тыс. человек убитыми, почти 40% танков и 950 самолётов. Однако план молниеносной войны, в ходе которой германское командование намеревалось за несколько месяцев захватить весь Советский Союз, провалился.

13 июля 1992 г. день начала Великой Отечественной войны был объявлен Днём памяти защитников Отечества. 8 июня 1996 г. — Днём памяти и скорби.

В этот день по всей стране приспускаются государственные флаги, отменяются развлекательные мероприятия и передачи. День памяти и скорби отмечается также на Украине и в Белоруссии, которые первыми приняли на себя удар гитлеровцев, и в других государствах СНГ.

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org

Сталин должен был бояться народной мести больше, чем германского наступления.

«…  У него перед глазами пронеслись учиненные им страшные злодеяния над безвинными людьми, перед ним восстали многомиллионные его жертвы, и он не только понимал, но и знал и чувствовал, что народ его ненавидит, насколько человек способен ненавидеть. Он понимал, что вынужденный молчать народ вместе с ним остро ненавидит и коммунистическую партию со всеми ее атрибутами — эту чуму XX века, ибо между ним и партией — с одной стороны, и народом — с другой стоят страшные картины воцарения коммунизма в стране; десятки миллионов расстрелянных и замученных в тюрьмах и концлагерях ЧК, НКВД, поголовное истребление крестьянства и многие другие зверства, учиненные над невинными людьми. И он страшился, что в этот тяжелый и решительный момент над ним могут разразиться народный гнев и возмездие. Сталин очутился в положении волка на псарне. И он бросил казенную партийную фразеологию и заговорил языком, понятным и близким народу.
Отсюда и возникла необходимость манипулировать именами героев дореволюционной России. Кстати, это двурушничество тогда привело коммунистов к парадоксу — с одной стороны — восхвалять и славить Суворова, а с другой — Пугачева, которого Суворов разбил и заполонил как мятежника.
Короче говоря, со дня вторжения немцев в пределы Советского Союза советская пропаганда взяла на вооружение патриотические и национальные лозунги, которые до того рассматривались как архаизм и контрреволюция и жестоко преследовались (сколько народу было арестовано и расстреляно за буржуазный национализм?). Однако, когда этот первый шок прошел, партийная верхушка, чтобы в какой-то мере вернуть утерянные ею позиции, придумала лозунг в борьбе против немцев: «За Родину — за Сталина!» Умно, ничего не скажешь! Объединила необъединимое. Само собою разумеется, что за Родину сражаться будет каждый, а за спиной Родины устроился Сталин с уверенностью, что она и его вытянет, и вытащила».

Константин Кромиади (1893-1990).

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org

«Янки, гоу хоум!»: Не уйдете в дверь – выкинем в окно, и не придуривайтесь, что хотите нам добра

В продолжение публикации: Наш народ Самим Богом закален: Мозаика русской мысли от В.Н. Крупина

Предлагаем к прочтению рассказ Русского православного писателя, Друга нашей редакции (что считаем за честь и счастье), Владимира Николаевича Крупина. Хотя написан он был еще в 1990-е годы, но, как и всякое правдивое и сердечное творческое слово, воспринимается весьма современным.

Обычно фронтовики не любят смотреть военные фильмы. Даже не оттого, что в фильмах – «киношная» война, – оттого, что слишком тяжело вспоминать войну. Один ветеран, боец пехоты, пристрастился смотреть всякие военные сериалы, смотрел и плакал и говорил соседу, тоже фронтовику: «Вот ведь, Витя, как люди-то воевали, какая красота, а мы-то все на брюхе, да все в грязи, да все копали и копали…». Ветерану начинало казаться, что он был на какой-то другой войне, ненастоящей, а настоящая – вот эта, с музыкой и плясками.

Мы, послевоенные мальчишки, прямо-таки бредили войной. Она была и в фильмах («Александр Матросов», «Голубые дороги», «Подвиг разведчика», «Молодая гвардия», «Падение Берлина»…), и в каждом доме. Там отец не вернулся, там вернулся весь искалеченный, там все еще ждали. Мой отец, прошедший со своим единственным глазом еще и трудармию (а что это такое – лучше не рассказывать), разговоры о войне не выносил, и я не приставал. Дяди мои, на мой взгляд, тоже не подходили для боевых рассказов. Уж больно как-то не так рассказывали.

– Дядь Федя, тебя же ранило, – приставал я. – Ну вот как это?
– Как? А вот становись, я тебе по груди с размаху колотушкой охреначу, вот так примерно.

Другой дядя, моряк, был даже офицер. После войны он вернулся к своему плотницкому ремеслу. Мы крутились около, помогая и ожидая перекура. Спрашивать опасались, мог нас послать не только в сельпо – подальше. Но дядька и сам любил вспомнить военные денечки.

– Ох, – говорил он, – у нас в буфете, в военторге, две бабы были, умрешь – не встанешь. К одной старлей ходил, к другой вообще комдив. Однажды… – Тут нам приказывали отойти, ибо наши фронтовики, в отличие от сегодняшней демократической прессы, заботились о нравственности детей. Но то, что нам позволяли слушать, было каким-то очень не героическим.

– Дядь, – в отчаянии говорил я, – ведь у тебя же орден, ведь ты же катерник, ты же торпедник, это же, это же!

– Ну и что орден? Дуракам везет, вот и орден, – хладнокровно отвечал дядя, плюя на лезвие топора и водя по нему бруском.

– Ну расскажи, ну расскажи!

– Не запряг, не нукай. Уж рассказывал. Подошел транспорт, надо потопить.

– Транспорт чей? – уточнял я. Это больше для друзей.

– Немецкий, чей еще? Послали нас. Как начальство рассуждало: пошлем катер, загнутся четверо – невелика потеря, и рассуждали правильно: война. Четыре торпеды. Торпеды нельзя возвращать, надо выпустить. Мы поперли. Я говорю, дуракам везет, на наше счастье – резко туман. Везет-то везет, но и заблудились. Прем, прем, да на транспорт и выперли. С перепугу выпустили две торпеды и бежать со всех ног…

– Почему с перепугу?

– А ну-ка сам вот так выпри на транспорт, это ж гора, а мы около как кто? То-то. Бежать! Утекли. Еле причал нашли. Ну, думаем, будет нам. Торпеды две обратно приперли. Я с горя спирту резанул. Вдруг из штаба – ищут, вызывают. А куда я пойду, уж расколотый, мутный. «Скажите, – говорю, – что башкой треснулся, к утру отойду». В общем-то кто-то все равно настучал, что я взболтанный. А почему вызывали – транспорт-то мы потопили! Вот мать-кондрашка, сдуру потопили. Так еще как приказ-то звучал: «…используя метеорологические условия и несмотря на контузию, и экономя, слышь, боезапас…» – вот как!

– За это надо было Героя дать, – убежденно говорил я.

Спустя малое время, окончив десятилетку, я стал работать литсотрудником районной газеты. И получил задание написать о Героях Советского Союза. Их у нас в районе было четверо. Но один уже сидел в тюрьме за то, что надел свои ордена и медали на собаку, а сам стрелял из охотничьего ружья в портрет «отца народов». Второй, инвалид, ездивший на трехколесной трещащей инвалидной самоходке, был куда-то увезен, говорили, что в интернат для ветеранов. На самом же деле инвалидов просто убирали с глаз долой, была такая политика, чтоб поскорее забыть войну, чтоб ничего о ней не напоминало.

Уже и холодная война заканчивалась, уже Хрущев съездил в Америку, постучал ботинком по трибуне ООН, уже велел везде сеять кукурузу, уже по пьянке подарил Крым своей бывшей вотчине, тут и фронтовиков решили вспомнить. И мне – не все же кукурузу воспевать – выпала честь написать очерк для нашей четырехполоски «Социалистическая деревня».

Редактор узнал, кто из двух оставшихся Героев передовик мирного труда, и выписал командировку. Мы не ездили в командировку, а ходили. Так и говорили: пошел в командировку. На юг района – сорок километров, на запад и восток – по тридцать, на север – шестьдесят; все эти километры я исшагал и по жаре, и по морозу, и в дождь, и в метель.

И какое же это было счастье, это только сейчас доходит до сознания. Как мела через дорогу узорная поземка, как напряженно и все-таки успокаивающе гудели столбы, как далеко по опушке леса пролетало рыжее пламя лисы, как проносился, ломая наст, тяжелый лось, а весной далеко и просторно разливалась река и попадали в заречную часть только на катерах сплавконторы. А летние вечера, белые от черемухи улицы деревень, а девичий смех, от которого туманилась голова и ощутимо билось сердце, что говорить!

Герой будущего очерка был механизатором. В военкомате я выписал все данные на него и знал, что он получил Золотую Звезду за форсирование Днепра. Готовые блоки фраз уже были в фундаменте очерка: «В то раннее утро рядовой такой-то такого-то энского полка встал до соловьев (мне очень хотелось про соловьев). Он подошел к Днепру, умылся речной водой и вспомнил родную реку детства, свое село» (мне очень хотелось, чтобы на Днепре вспомнили Вятку и мое село)… Ну и далее по тексту.

– А Вы вспоминали в то утро свою родину? – спросил я, когда, найдя Героя, стал его допрашивать.

– В какое утро?

– В утро форсирования Днепра.

– А, нет, мы ночью погребли.

– Но вспоминали? (Я мысленно переделал «утро» на «тревожную ночь».)

– Может быть, – неохотно отвечал механизатор. – Тут баба с печки летит, сто дум передумает.

– Вы вызвались добровольцем?

– Да, вызвался.

– Почему именно?

– Молодой был. – Механизатор посмотрел на меня. – Вроде вас возрастом. Там как заинтересовывают – сто первых выйдут на плацдарм, зацепятся, день продержатся – Герой. Кто? Ну и пошел два шага вперед.

– Но Вы же потом не жалели, когда получили награду?

– Чего жалеть, вот она. Сейчас, правда, льготы за ордена и проезд безплатный сняли, а так чего ж… в школу приглашали.

– Да, правильно (надо в школе побывать), дети должны стать патриотами.

Сделаю отступление. Мы вырастали так, что умереть за Родину было нашей главной мечтой. О, сколько раз мы играли в Матросова, сколько же раз закрывали грудью амбразуру и умирали. Умереть за Родину было так же естественно, как дышать…

Я принес очерк редактору. Отдал и встал навытяжку. По лицу читающего очерк редактора понял, что отличился. Только два места он похерил:
– Что это такое – «вспомнил родину»? А Днепр разве не наша родина? (Тогда не было позднее выдуманного термина «малая родина».) И второе: «Прямо в песке закопали убитых товарищей». Напишем: «После боя отдали воинские почести павшим».

Я не возражал. Но за день до запуска очерка в печать редактор позвонил в колхоз, где работал механизатор, и узнал, что тот напился и наехал трактором на дерево. Редактор срочно послал меня на лесоучасток, где жил последний, четвертый, Герой.

Лесоучасток назывался красиво – Каменный Перебор, – может, оттого, что стоял на берегу прозрачной каменистой реки Лобани. Этот Герой тоже был механизатором и тоже получил Звезду за форсирование реки. Но не Днепра, а Одера.

– Да и Вислу форсировали, – сказал он. Он все-таки был хоть чуть-чуть поразговорчивей, чем сельский. – Потом всяких французов, датчан выколупывали.

– Как? – спросил я потрясенно. – Французы же наши союзники.

– Да ладно, союзники, – отвечал он. – Какие там союзники, все они там повязаны. Европа вся сдалась немцам, они ее не тронули, потом они им и отрабатывали. Ну-ка, сравни Минск и Париж, чего от них осталось?

– Но французское Сопротивление?

– Было. Но раздули, – хладнокровно отвечал он. – У них по лагерям лафа, артисты ездили, нашим – смерть. Это, братишка, была война великая, но помогать они стали, притворяться, когда мы переломили Гитлеру хребет. Еще те сволочи, – неизвестно о ком сказал он. – Да вот хоть и американцы. Встреча на Эльбе, встреча на Эльбе – кукарекают. А что встреча? Вот я тебе про встречу расскажу. Мы пошли мая десятого-одиннадцатого по Берлину – уже везде американские часовые торчат, патрули американские, они большие мастера победу изображать. Зашли, сели в ресторане. Второй этаж. Внизу лужайка. В углу американцы гуляют, ржут. И чего-то в нашу сторону дали косяка, чего-то нам это не понравилось. Ну мы и выкинули их в окно.

– Как? – спросил я потрясенно. – В окно? Американцев?

– Ну. Да там же лужайка, не камни же. Потом туда им стол выкинули и стулья. И велели официанту отнести чего закусить и выпить.

– А… а дирекция ресторана?

– Эти-то? Еще быстрее забегали. Мы так хорошо посидели. Серьезно посидели, – добавил он, – и пошли. И идем мимо американцев. Вскакивают с лужайки, честь отдают. Вот это встреча на Эльбе. С ними только так. А то сейчас развякались: дружба, дружба. Это с американцами-то? Да эти бы Макартуры и Эйзенхауэры первыми бы пошли давить нас, если бы Гитлер перевесил. Вот немцы, если без Гитлера, могут быть друзьями, это да.

Я был так потрясен этой крамольной мыслью, что зауважал фронтовика окончательно.

Вот такие дела. И еще и сорок, и пятьдесят лет прошло, протекло как песок в песочных часах. Живы ли вы – мои милые герои? Я вспоминаю вас и низко кланяюсь всем вам, моим отцам, спасшим Россию.

И думаю: вы-то спасли, а мы продали.

Продали, и нечего искать другого слова. Продали и предали. И вот я иду по оккупированной России, через витрины, заваленные западным химическим пойлом и куревом, отравленной пищей, лаковой порнографией, смотрю на лица, искалеченные мыслью о наживе, смотрю, как ползают на брюхе перед американской помощью экономисты, как политики гордятся тем, что их позвали посидеть на приставном стуле какого-то саммита, и думаю: Россия ты, Россия, вспомни своих героев.

Вспомни Александра, Царя, который в ответ на какие-то претензии англичан к нам, высказанные послом Англии за обедом, молча скрутил в руках тяжелую серебряную вилку, отдал послу и сказал: «Передайте королю». Или, когда он ловил рыбу, ему прибежали сказать, что пришло какое-то важное донесение из Европы, а он ответил: «Европа подождет, пока Русский Царь ловит рыбу».

Еще могу добавить, уже от себя, что не только те, при встрече на Эльбе, американцы трусливы, но и теперешние. У меня есть знакомый американец, русист. Он с ужасом сказал, что все эти «марсы», «сникерсы», стиральные порошки, средства для кожи и волос – все это жуткая отрава и зараза.

– Тогда спаси моих сограждан, – попросил я, – выступи по телевизору. Тебе больше поверят, чем мне.

И что же? Испугался смертельно мой американец. Разве осмелится он хоть слово вякнуть против тех компаний, которые наживаются у нас? Не посмеет.

А еще почему трусливы американцы? Они жадны. А жадность обязательно обозначает трусость. Давайте проверим – вот придет в России к власти то правительство, которое любит Россию, не шестерит перед разными валютными фондами, верит в народ, в Бога, знает, что нет запасной Родины, и что? И все эти «сникерсы» сами убегут.

В годы детства и отрочества, помню, часто печатались в газетах и журналах фотографии и рисунки из разных стран, на которых были написаны слова: «Янки, гоу хоум», т. е. – «Янки, уходите от нас». Все беды мира связывались с американской военной или экономической оккупацией. И наши беды отсюда. Так что на вопрос «что делать?» отвечаем: писать на заборах и в газетах: «Янки, гоу хоум!» Не уйдете в дверь – выкинем в окно. И не придуривайтесь, что хотите нам добра, – это я о политиках говорю, простые люди здесь ни при чем.

Выкинем. Перед Белым домом о-очень хорошая лужайка.

Владимир Крупин

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия

НАСТОЯЩИЙ РУССКИЙ ФИЛЬМ, СНЯТЫЙ НА НАРОДНЫЕ СРЕДСТВА.

28 ПАНФИЛОВЦЕВ

Народный фильм, всем миром собирали деньги. Спасибо создателям и актерам!

Осенью 1941-го года немецкие части, стоявшие возле Волоколамска, отделяло от Москвы каких-нибудь два часа по шоссе. Однако, на этом шоссе стояла 316-я стрелковая дивизия под командованием генерала И.В.Панфилова. Этот военачальник обладал настолько высоким авторитетом сpeди личного состава, что бoйцы дивизии сами называли себя панфиловцами. А дивизию — панфиловcкой.

Оригинальное название — 28 панфиловцев (2016)

• Страна — Россия

• Жанр — военный, драма

• Режиссер — Ким Дружинин, Андрей Шальопа

В ролях: Александр Устюгов, Яков Кучеревский, Азамат Нигманов, Олег Фёдоров, Алексей Морозов, Антон Кузнецов, Алексей Лонгин, Максим Белбородов, Дмитрий Мурашев, Виталий Коваленко

 

+РУССКАЯ ИМПЕРИЯ+
https://RusImperia.Org
#РусскаяИмперия